понедельник, 21 марта 2011 г.

Жизнь одного художника


АЛЕКСАНДР ИВАНОВ

   Александр Иванов мало известен в мире. Да и в России не принадлежит к числу самых популярных художников прошлого. А между тем Александр Иванов – гениальный русский художник, чье имя в историю искусства золотыми буквами вписано рядом с именем Андрея Рублева. На такие духовные высоты и такой уровень мастерства не поднимался в России нового времени ни один мастер кисти.
  Замечательный советский живописец С.А.Чуйков когда-то написал:”Иванов (…) до сих пор не оценен по достоинству, хотя после его смерти прошло уже больше ста лет, а открытия, которые он предвосхитил, давно стали достоянием всего мира. (…) Видимо, его будут” открывать” заново, может быть, через несколько столетий“.

  Александр Андреевич Иванов родился 16 (28) июля 1806 года в Петербурге в семье художника. Отец его Андрей Иванович, исторический живописец, академик и профессор Императорской Академии художеств, пользовался репутацией одного из лучших педагогов своего времени. Не чуждый высоких умственных интересов, он в особенности отличался возвышенно-серьезным и по-своему глубоким пониманием искусства живописи. Есть основания думать, что Андрей Иванов имел значительное влияние на своего старшего сына.
  В Академию художеств Александр Иванов поступил в 1817 году и проучился там десять лет.
  …Иванов вызревал поздно и трудно, как яблоко зимнего сорта, обретающее всю сладость и аромат к Рождеству.
   Педагоги знают таких детей – молчаливых и на вид вяловатых. Профессорский сын, он, как и Брюллов, прошел первую выучку у отца. Но, в отличие от Павла Брюлло, Андрей Иванович имел, судя по всему, мягкий характер, очень любил сыновей и не школил их жестко до заушения, а воспитывал бережно и нежно.
   Своекоштного – приходящего – ученика в курточке с отложным воротником и превосходными рисовальными принадлежностями однокашники не особо выделяли.
   Перейдя в” старший возраст” (старшие классы), Иванов становится учеником А.Е.Егорова. Профессор А.Е.Егоров, исторический и религиозный живописец, был в ту пору знаменит в Петербурге и пользовался репутацией “русского Рафаэля”.  Когда-то он жил в Италии, и лучшие из его работ в самом деле несут на себе пусть слабый, но все же отпечаток великого искусства Возрождения. И если был у него когда-нибудь ученик, способный это почувствовать и воспринять, то это, конечно, Александр Иванов. Но, А.Е.Егоров являл собой соперника и недруга отца Александра Иванова и покосившись в очередной раз на работу своего ученика, нередко ронял несправедливое: “Не сам!” Подозревал, что дома за мальчика работу выполнил его отец.
   А юный ученик Академии чувствует красоту и величие древнего мира. Он поднимается по ступенькам ремесла сосредоточенно и спокойно, овладевает искусством рисунка и живописи. Но ремесло для него – не самоцель. Какая бы ни была ему задана программа, откуда бы ни пришла тема – из Гомера, Библии или окружающей обыденности, образы, выходящие из-под его кисти, представляют внутренний мир человека, а затем и человечества на его мучительном и сложном пути к нравственному совершенству. Какие огромные возможности развития были заложены в этом художнике, показывают его наброски, рисунки, эскизы. Он обладал могучим творческим воображением, но работал с натуры больше, чем кто бы то ни был. И никто и никогда в истории русского искусства не достигал такого совершенства в этом виде творчества, как он.
   Художественные привязанности Иванова с детских лет влекли его к античному искусству, к гигантам итальянского искусства и к глубокому изучению натуры.
   Само по себе уже сочетание – любовь к искусству прошлого, даже не просто любовь, а безоговорочное приятие идеалов античности и влюбленность в окружающий мир, в натуру, когда каждый камень, каждая ветка становится объектом глубокого изучения, - необычайно трудное, полное внутренних противоречий сочетание.
   Одиннадцатилетним мальчуганом Иванов поступил в Академию, он и не догадывался тогда, что уже избрал себе дорогу – к истине. Эта дорога оказалась платой за талант, как впрочем за талант платили каждый свою цену и другие гениальные творцы.
   А чем заплатил за него Иванов?
   . . . Молодой,  полный сил и надежд, стоял он на борту корабля, отплывающего в Италию, Александр Иванов. А на набережной Кронштадта, провожая его, стояла его большая семья: отец, мать, сестры и брат – совсем еще мальчик.
   Иванов не знал тогда, что, кроме младшего брата, он больше никогда никого из них не увидит и будет один после очередного известия оплакивать потерю. А рядом будет только гигантский холст, вставший между ним и его личной жизнью, страшный холст, впитавший в себя все его силы, подчинивший себе всю его жизнь.
   Уже в Италии, размышляя о природе человека, Иванов сформулирует всепронизывающую  мысль, связующую все его картины воедино, и обозначит нравственную шкалу, подобную средневековой «лествице совершенств»: «Природа разнообразна в степенях способностей человека. Тут можно заметить лестницу, подобную той, которая ведет к совершенству, от [формы] Млечного пути до обезьяны. Человек, пекущийся о собственной своей особе и не способный постигать умом своим вдаль, хотя по образу своему показывает намерение Божие создать высочайшего совершенства тварь, но в нем только мы видим приступ к совершению истинного человека. Он, так сказать, есть серединная цель между скотом и истинным человеком. От первого он отличается тем, что поднят на две ноги и на них движется без помощи передних. Тело его лучшей кости, и весь образ так сказать изящнее и совершеннее каждого из животных. Но он печется только о себе и преимущественно о сохранении живота своего, как и всякое из животных. Человек же совершеннейший, напротив, постигает духовную часть свою, наблюдая природу, углубляясь во всякую начальную свою мысль, присем  рассмотрит и собственными опытами (. . .) проходит все несогласия, встречаемые посредственными людьми в оной находит наконец во всем гармонию и таким образом чувствует в себе отсвет премудрости Божией. Таковой-то человек служит светом для прочих, водит толпы и предписывает им законы к благоденствию их во избежание всяких беспорядков, могущих возникнуть (. . .) . Нация, к которой он принадлежит, им выйдет из ничтожества и разливает благодетельный свет на весь мир. Несовершенства сии человека слывут под именем Диавола и действительно причиняют ужасное зло в (. . .) в не присутствие в свете мужа великого».
  В соответствии с этим критерием человечество для него разделено « на классы, которые, впрочем, сцеплением своим образуют как бы один. 1-й есть четвероногое животное, поднятое на задние лапы и образованное в человеческие формы. Сей род служит цепью людей с обезьянами. 2-й или средний есть тот, которых более всего встречаем. Они . . .  беспрестанно увлекаются страстями, но по большей части истинно страдают . . . Радость их имеет основание по большей части ложное, чувство любви к ближнему обращают в частное дружество и думают в сем частном познании друг друга найти высочайшее счастие . . . Хотел бы сей класс быть благодарным, у него и благодарность за меру выходит (. . . ). Наконец, последний и совершеннейший класс испытал все, что первый и второй, и, наскучив себе пустою суетою . . , углубляется в разум свой и находит, что познанием истинного . . . вполне наслаждается, чувствуя, что начало всех великих добродетелей, которые только может человек иметь, есть отвержение самого себя . . »
   В этом размышлении зафиксировано главное: Иванов видит себя историком нравственного развития человека и человечества; как человек – и верующий, но рожденный в XIX веке – он обращен прежде всего к человеку – земному миру, но видит его развитие не в социальном, а в духовно-нравственном совершенствовании; он ищет вождей среди «совершеннейших», и в духовно-нравственном совершенстве отыскивает их право быть «водителями толпы». И сам мечтает об обретении такого права.
   Эта идея становится путеводной звездой Иванова с юных лет. Эта идея делает его творчество той вакциной от позитивизма и натурализма, которая сохраняет в будущем основу русского искусства критического реализма.
   Почти всю свою сознательную жизнь он прожил в Италии. Без него русское общество открыло Венецианова, прокладывающего тропинку к реализму и не подозревающего об этом. Без него состоялось признание Федотова, догадавшегося о «временности» человеческой натуры. В то время как русские художники все чаще изображали жизнь «в наготе страшной истины», Иванов продолжал работать над Явлением Мессии, писал пейзажи Италии, разрабатывал Библейские эскизы. И кипучая итальянская действительность конца 1840-х годов проходила мимо, не находя прямого отражения в его творчестве. Современных людей и событий в работах художника вообще очень немного. Несколько портретов и акварелей. Этюды натурщиков. Беглые зарисовки. Россия с ее социальными катаклизмами, бурно развивающимся и завоевывающим живопись реализмом была для Иванова далеко за горизонтом. Но чудесным образом Александр Иванов дал отечественным художникам такие ориентиры, которые предопределили сразу несколько направлений развития русского искусства: реализм – ибо без Иванова не состоялся бы Суриков; символизм – ибо по стопам великого художника пошел Врубель; нежный пленэр художников-пейзажистов во главе с Левитаном. Он не был романтиком или реалистом, символистом или импрессионистом, он был истинный гений, его тайны открываются исследователям до сей поры, как сто и сто пятьдесят лет назад, и никто не посмеет сегодня сказать, что понял до конца этого великого мастера.
   А.А.Иванов не нуждается ни в наших похвалах, ни в наших оправданиях. Слишком высокую цену заплатил он за свой талант, за свой подвижнический труд во славу России, России, которую так любил и в которую боялся возвращаться. Письма самого Иванова свидетельствуют о том, какую заметную роль в жизни и творчестве гениального художника играл его страх, порой доходивший до пределов нормы, едва ли не до мании преследования.
   В чем же причины, где истоки этого травмирующего чувства? Судя по всему, глубочайшие психологические травмы, полученные юношей на заре жизни, определили многие особенности его личности. Хмурый зимний день 14 декабря 1825 года, когда обитатели здания Академии художеств толпились у окон, выходящих на Сенатскую площадь. События на Сенатской площади хорошо были видны из окон Академии, где жил профессор Андрей Иванович Иванов с сыновьями. Вспышки выстрелов в декабрьской тьме, крики бегущих по Неве людей, топот солдатских но под окнами – все это должно было оставить неизгладимый след в чуткой душе юноши на всю оставшуюся жизнь. И едва ли до него не  доходили слухи о долгом следствии, которое вел сам император. Звон часов на колокольне Петропавловского собора должен был болезненно отдаваться в его сердце сочувствием к узникам.
 13 июля 1826 года – казнь декабристов на кронверке Петропавловки. Слухи о зловещих событиях казни, когда, нарушая все обычаи милосердия, сорвавшихся с пели снова вешали. Над Россией сгущалась тьма, и образ темницы символом эпохи вошел в академическую программу.
 События эти, наводившие ужас на жителей столицы, сказались и на судьбе Александра Иванова непосредственно. Он до конца своих дней будет вспоминать страшные дни, когда по Петербургу пошел слух, что в юношеской картине Иосиф, толкующий сны заключенным с ним в темнице виночерпию и хлебодару (1827) содержится намек на казнь декабристов. Отец готов был отправить сына на 25 лет в экспедицию в Китай во имя спасения от Петропавловской крепости или Соловков. Едва ли ученик Академии решился на сознательный намек на судьбу декабристов, в чем его заподозрили. Скорее картина отразила движение чуткой юношеской души, пребывающей под шоковым впечатлением от петербургских событий. Ко всем ужасам, прибавилась трагедия отца, изгнанного из Академии по произволу монарха. Предшествовавшие этому «подлости и интриги» академической среды, разговоры о которых бесконечно шли в семье, угроза нищеты . . .
   Иванов в своем раннем творчестве идет от классицизма «в оригинале» к русскому варианту романтизма последекабрьской поры с его драматическим мироощущением. Отважно пускаясь в свободный поиск, выступает в первой из созданных в Италии картин как наследник европейского искусства от античности до романтизма. Позже, прокладывая пути новой живописи, он уйдет в глубь веков, доберется до Древней Руси и Византии, до Египта и Месопотамии. Устремляясь к совершенству, обнаружит новые, внутренние связи с окружающей его реальностью видимого и чувственно воспринимаемого мира явлений во всей их земной прелести.
   Поражает в Иванове, как позднее – пусть не во всемирном, так в национальном масштабе – и в Сурикове, мощное поступательное движение, внутренняя логика творческого и духовно-интеллектуального поиска. В сущности его жизнь была приготовлением к великому свершению, каким должны были стать грандиозные фрески, задуманные им, выношенные долгими годами и оставленными потомкам лишь в виде подготовительных материалов, известных под названием Библейские эскизы. И в то же время каждая ступень восхождения к мастерству отмечена некоей внутренней цельностью и завершается этапным произведением, аккумулирующим все, что наработано художником на этой стадии.
   В сущности, Иванов – носитель православной русской генетической памяти и продукт европейской системы художественного образования – задумывает не что иное, как объединение двух направлений искусства в иконе-картине. И, как ни покажется это утверждение парадоксальным, тем самым прокладывает путь высокому реализму.
   Осваивая опыт мирового искусства, Иванов методично шел в глубь веков. От Ренессанса и Проторенессанса – к Средневековью, затем к библейской эпохе, которую он изучает по образцам искусства Египта и Месопотамии. Он исследует различные системы взаимосвязи художественного образа и питавшей его реальности, возможности «перевода» с языка древнего искусства на язык, понятный его современникам. Калькируя египетские рельефы, воспроизводит те же сцены в системе прямой перспективы.
   Он вживается в мир Библии, изучая все доступные для него «ученые» труды.
   Постижение логики творческого процесса всегда сложно, особенно если он не был завершен, и замысел столь грандиозен, когда речь идет о такой «великой и глубокой эпопее» по определению Стасова, какую представляют собой Библейские эскизы.
   Иванов свободно оперирует изобразительно-выразительными средствами монументальной живописи в широчайшем диапазоне.
   Оставаясь в пределах своего предмета изображения, Александр Иванов действительно проложил, как считал Крамской, «огромную просеку» новому русскому искусству: доказал великую значимость духовной реальности обществу, которое было всецело занято решением сугубо социальных проблем; он дал русской живописи пример истинного историзма видения мира глазами человека прошлого; разработал различные масштабы исторического времени в живописном  образе; дал пример и методу выявления в облике человека его сущности и состояния; наконец, создал метод формирования живописного образа, в котором явление и сущность гармонично сочетаются так, что явление оказывается естественной оболочкой сущности – тот самый образ, который ляжет в основу рождающегося в русской живописи реализма.
   Иванов вернулся из Италии в конце 1850-х, в бурные предреформенные годы. Белинский и Герцен, Чернышевский и Писарев владели умами прогрессивной части общества. Это была Россия уже «списавшая» академическую живопись с ее огромными библейскими картинами в аръергард художественного процесса. Там же было уготовано место и его творению. А ведь в Риме картина получила прекрасные отзывы художников. Восторженную статью Гоголя читала вся мыслящая Россия. Перед приездом художника вышел номер журнала Сын Отечества  с биографическим очерком об Иванове.
   Сам же художник был мучим страхом возвращения в Россию и предчувствием неуспеха.
   И действительно, выставленная в Петербурге картина вызвала недоумение, разочарование, возбудила недоброжелательные толки, и первые нарекания были высказаны по поводу языка – живописной формы, вроде бы и традиционной, но и чем-то неприятно незнакомой, будоражащей и даже раздражающей. Русская критика сначала осторожно, а затем все более ожесточенно бранит картину. Начинается травля . . .
   . . .Когда молодой, озаренный идеей, предвкушая свое создание, Иванов начинал работу над картиной, он, вероятно, не думал, что обрекает себя на подвиг, на подвижничество, сходное с жизнью отшельника. Не представлял ту цену, что придется заплатить. Через двадцать восемь лет художник привез свой труд в Петербург. Ему оставалось жить всего шесть недель. Он чувствовал, что столкновение с казенной Россией для него будет смертельно. В Петербурге его никто не ждал, там не было у него ни дома, ни мастерской, ни родных. И все-таки он ехал, тщательно, до последнего рисунка собирая весь свой титанический труд и вез его на Родину . . . Хулу и травлю останавливает только смерть художника.
   . . .Борьба за наследие Иванова идет нешуточная, на него претендует и церковь, и революционеры-демократы. Но истинными наследниками гениального художника становятся русские живописцы поколения Крамского, которому дано будет как никому глубоко осознать то, что он пока смутно чувствует: появление Иванова обозначает «рубеж и связь с будущими историческими художниками». В полной же мере воспримут и продолжат поиск Александра Иванова в важнейших направлениях Суриков и Врубель, которые пойдут по дороге, проложенной великим русским живописцем. Но произойдет это двумя столетиями позже.
 

    
  
     
  


2 комментария:

  1. Анонимный27 мая 2011 г., 5:01

    Спасибо за экскурс,всегда полезно учиться и узнавать что-то новое

    ОтветитьУдалить
  2. Спасибо и Вам за то что любопытствуете :)

    ОтветитьУдалить